Главная страница Тексты Живой журнал Рассказы ЛЁЛЮШКИ-ЛЁЛИ

ЛЁЛЮШКИ-ЛЁЛИ

Больше всего Татьяну пугало то, что Машка не плакала. Просто лежала с открытыми глазами, и смотрела в потолок. Уже пятый день.

У Татьяны с Машкой никогда не было того, что принято называть «доверительными отношениями». Подруга хвасталась: «Мне моя Наталья всё рассказывает – когда, с кем, чего...». У Татьяны с дочерью так не получалось. Машка с самого младенчества росла колючей. Сначала грудь брать отказывалась. Потом от детского сада по утрам под стол пряталась: «Я в гупу не пойду! Там тётя Гая деётся!» А вечером придешь забирать – мордаха вся красная, опухшая от слез. Целый день опять ревела.
Потом школа. Придет из школы, Татьяна ей: «Ну, рассказывай. Всё, что наболело, всё, что накипело...». Присказка такая, еще от матери осталась. Машка над тарелкой супа скрючится, молчит. Может быть, буркнет чуть слышно: «Четверка по физике». Суп дохлебает, из-за стола выскочит, юрк в свою комнату, и дверь закрыла. Татьяна заглянет – дочь в здоровенных наушниках, за компом своим сидит, раскачивается. «Уроки сделала?» Не слышит. Татьяна подойдет, наушник один приподнимет: «Уроки сделала, спрашиваю?» - «Ма, не напирай!» Мать за дверь мягко вытолкнет, и так до ночи: сидит, качается, что-то кому-то пишет.
Откуда взяла только дурацкое это «не напирай!»? «Ты с кем-нибудь встречаешься? Смотри, в подоле не принеси!» - «Не напирай!». «Ты в институт-то собираешься? Готовиться когда будешь?» - «Не напирай!». Ладно, делай, как знаешь. Тоже, конечно, обидно было. Сама-то с матерью ничего, вроде, по-человечески общалась. Что ж дочь такая колючка растет?


Звонила бывшему мужу: «Вить, ну, хоть ты с ней поговори! Не поступит же!» - «Ладно, увижу – поговорю». Поговорил. Поступила.

Как с Алешей познакомилась – тоже не рассказывала. Так просто, вдруг пришла из института однажды: «Мам, мы хотим расписаться». Ладно, расписывайтесь. Алешка, вроде, парень неплохой. И жилплощадь у него своя. Потом уже у самого Алексея выспросила: оказывается, по компьютеру они и познакомились.
Машка переехала к мужу. К матери редко приходила. «Привет». - «Привет». – «Вот, тут продукты всякие...» - «Подожди с продуктами, расскажи хоть, как живешь-то. Не обижает он тебя?» - «Опять? Всё, что наболело? Мам, нормально всё...»
А через четыре года развелись. Вернулась к матери. Почему развелись – молчит. Спрашиваешь – она опять своё: «Не напирай!». А если, говорит, будешь приставать, сниму комнату, съеду. Ну, какую уж тебе комнату. Живи, места хватает.
Впрочем, Машка и не жила особенно-то дома. Куда-то вечно уходила, не предупреждала. Где-то ночевала, могла несколько дней не появиться, даже не позвонить. Взрослый человек, поступай, как знаешь. Кто-то у нее был - ничего не рассказывала. Через полгода Татьяна имя хоть узнала – Митя. По телефону ему Машка что-то кричала, по имени называла, не заметила, как мать открыла дверь.
Татьяна всё ждала, может быть, забеременеет дочка, помягче станет. Если замуж не идет – пусть хоть родит. Двадцать пять уже. Нет, что-то у них там не складывалось. Хоть на работе более-менее всё у дочери было стабильно – и то хлеб. По скупым рассказам Татьяна знала, что Машку, вроде бы, там у них на фирме повысили, даже в какую-то загранкомандировку обещают послать. В Китай, что ли? «Зарплату-то они тебе хоть прибавляют?» - «Ма! Не напирай!».

А тут вот пришла вечером, и легла. С семи часов до самой ночи пролежала. Телевизор смотреть не вышла. «Маш, тут что-где-когда начинается...» Тишина.
Татьяна тихонько заглянула дочери в комнату. «Машунь, чайку может?» Тихо. Лежит, глаза открыты, смотрит в одну точку. Ладно, устала наверное.
Второй день лежит. На работу не пошла. «Плохо чувствуешь?» - «Устала просто». Татьяна с работы вернулась - лежит. Глаза открыты. «Скажи хоть, чего случилось-то? На работе, может, что? Или с личным?.. С Митей не так, да?.. Врача вызвать?» - «Ма, не напирай». Спокойно так сказала. Страшно. И лежит. Глаза открыты.

На третий день Татьяна не выдержала – позвонила Виктору. Давно не звонила. У того своих уже двое, как ни позвонишь – все не вовремя. То дети в трубку орут, то женский голос. Его этой... Софьи, кажется. Но тут уж надо было потревожить.
«Вить, с Машкой что-то не то. Лежит третий день, с места не сходит». – «А чего с ней?» - «Не рассказывает». – «Мужик бросил, скорее всего. Ладно, приеду – поговорю».
Приехал. Зашел к Машке, дверь прикрыл. Татьяна на кухне сидела, ждала. Вышел хмурый минут через двадцать. «Она говорит, все у нее нормально. Устала, говорит». – «Вить, может, правда, устала? Отлежится – оклемается...» - «Нет. У нее лицо какое-то не такое. Как почернела словно». – «Ты тоже заметил? Я думала, показалось». - «Надо вызывать. Куда звонить-то только? В скорую? Или в психиатрическую?»

Врач смотрела, слушала, Машка вяло подчинялась - открывала рот, задирала футболку, но на вопросы врача практически не отвечала. Мать рядом суетилась, все повторяла одни и те же подробности про пять дней, про бессоницу, про открытые глаза, пока Машка как-то по-особому на нее не посмотрела и не сказала брезгливо: «Ма...». Татьяна сразу замолчала и, чтобы не заплакать, быстро ушла на кухню.
Врачиха, не спеша, надевала пальто: «Депрессия. Сильное нервное истощение. Могу направление дать в клинику». – «Она не ляжет!» - «Тогда сами. Больничный я выписала, рецепты оставила на столе». – «А что там?» - «Антидепрессанты». И уже заходя в лифт: «Да... и выплакаться ей надо».
Выплакаться. Как же. Татьяна с детского сада не помнила, чтобы Машка когда-нибудь при ней плакала. Как орешек в скорлупке. Спряталась, затвердела, и живет где-то там, внутри, в своем панцире.

Четвертый день. Пятый... Коробочки с лекарствами, аккуратно расставленные на тумбочке, так и стояли не открытые. Татьяна сама уже, кажется, потемнела и вымоталась так, что с трудом засыпала. Ходила из комнаты в кухню, из кухни – в комнату, не знала, куда себя деть. К дочери заглядывать боялась. В десятый раз спрашивать: «Ну, как ты?..» «Бульончику хочешь?..» «Может быть, таблетку выпьешь?..» - и натыкаться на пустой взгляд.
Включила телевизор, чтобы хоть фон звуковой был. Там кривлялись какие-то звезды. Ну, пусть. Не важно. Села в кресло вязать. Машинально двигала спицами, не заметила как отключилась.

Приснилась баба Клава, материна мама. Давно Татьяна ее не вспоминала. Баба Клава померла уж лет тридцать как. А в детстве Таньку с сестрой мать каждое лето к бабке в деревню возила. Сестры, тогда девчонки еще совсем, не очень бабушку жаловали. Чудоковатая была. Все ходила и пела, пела... Готовит – напевает что-то, на лавочке у дома сидит – поет, в огороде копается – тоже бормочет. И всё у нее какие-то лёли-лёли, лелёшеньки-люлёшеньки, ой-да – ну-да, ладо-ладо... Сестра Олька еще ничего, а Танька как слышала это «лёли», так уши затыкала, и начинала орать дурным голосом. Или на улицу убегала. Очень ее, почему-то, раздражало бабиклавино пение. Единственное, когда однажды заболела всерьез отитом, лежала с температурой и жарким компрессом на больном ухе, долго сидела рядом бабушка и много пела чего-то непонятного. Тогда Таньке было от ее песен будто бы даже легче.
Помирала баба Клава тяжело. Два месяца лежала в беспамятстве, охала только. Мать к ней ездила без конца. Танька подробностей не запомнила – только помнила двух бабушек за гробом, которые тоже тянули бесконечные песни, как будто плакали. На самом деле не плакали, а выли, даже визжали немножко. Танька долго слушать не смогла – опять уши заткнула и с кладбища убежала.
Вот тут вдруг через столько лет приснилась баба Клава. Стояла просто на крыльце, смотрела. Потом протянула внучке яблоко. Маленькое такое. Дичку. Таня взяла. И проснулась.

В комнате у Машки было тихо. Татьяна приоткрыла дверь. Зашла. Опустилась на стул рядом с кроватью. Дочь лежала на спине, бессмысленно смотрела в потолок. Татьяна несколько минут просто сидела на стуле, опустив голову. И вдруг тихонько запела.

- А-ой, мы похо-одим, да мы да-пойдё-ём,
Е-ой, бела-аю Марею-ушыку, да, вот-ы, мы возьмем.
А-ой, вот и лёли, любо, да люли,
Ой, бела-аю Марьюшку, да мы возьмем...

Ой, да, пошы-ла ли наша белая-то Марея,
Ой, да, вот и, она во чуланчик, она, вот-ы, за мукой,
Е-ой, вот и лёли, любо, да люли,
Вот и она во-чуланчик она за мукой...

Машка заморгала. Удивленно повернулась к матери.
А Татьяна пела, словно во сне, запрокинув голову, прикрыв глаза, не обращая, кажется, внимания на дочь, вообще ни на что не обращая внимания, пела внутрь себя. Откуда знала слова? Откуда всплыли эти бабкины «вот-ы», «да-ли», огласовки всех согласных? Откуда у нее, всю жизнь прожившей в Москве, появилось вдруг мягкое деревенское «г’»? Она пела, не задумываясь об этом. Внутри нее словно прорвалась плотина, вырвалось что-то запертое до времени глубоко-глубоко. Одна песня закончилась, Татьяна набрала дыхание и с ходу начала другую. Громко, с подвыванием, звонким, пронзительным голосом:

- Ой, да вот как у нас
ныня да вот у верши...
Ой, вершине да э-ох, ох-ы,
хорошо ли там,
Хорошо там бы... ой,
да вот-ы да было.

Ой, да вот-ы целованье
да с милым вот обыма..
Эх, ...быванья, да э-а-е-о-я, ох-ы,
все ши да не будя,
Ня будя свида..., эх, да вот свиданья...

Дочь сперва покачивалась в такт песне, потом как-то со звуком вздохнула, вхлипнула, и вдруг закричала, заголосила, уткнулась в подушку лицом, затряслась плечами, стала бить руками по одеялу, а мать все пела, пела, плакала, гладила дочкину голову, и пела...

09.09.2010